Июль, Москва. Три лица с росписи.

Ирина Герулайтис

Три лица с росписи

За музейным стеклом печати,

Им тысячи лет.

Ими пользовались египтяне.

Есть печать гематита,

Сердолика, лазурита,

И чего только этим

Изысканным камушкам

Разных свойств и цветов

Не пришлось пережить!

И теперь я стою,

И стучится мне мысль многократно:

«Нам такие печати

Нужнее, чем им, египтянам!»

Да, печать лазурита –

Ты можешь с ней просто молчать

И на небо смотреть,

И никто не возьмется спросить -

«А что ты там видишь?»

Запечатать свой час

Посереди этих нежных просторов небес,

Запечатать – и будет он твой,

Или с тем, кого хочешь туда ты позвать.

Или эта печать сердолика,

Певчего камня.

Дай мне печать такую,

Чтобы только сердце вело меня.

Чтобы твой золотистый и теплый окрас

Принес мне воссоединенье

Со всем что светло

И свободно.

Печать гематита –

Она как заслон

От мрака и зла,

Печать холодна и строга,

И делает кровь горячее и чище.

Такие печати,

Такие каменья,

Такие они, египтяне.

В этом городе разные религии становятся под одну крышу, в данном случае под, собственно, мою. Все они укладывались в одной им только ведомой последовательности. Начала я с многобожия, и случилось это в музее имени Пушкина.

В музее последний раз я была в 8 лет, и тот раз запомнился мне величиной скульптур. Сейчас они были для меня  такие же великолепные, и в зале, где торжествующе улыбались греческие богини, мне было светло и хорошо. Этот мрамор сам насыщал, и в нем было столько солнца, сколько могла вынести моя душа. А дальше хорошим крепким вином прошлась по мне эпоха Возрождения, где фрагменты архитектуры не нависали грозно, несмотря на свои довольно крупные размеры. Они реяли, они были соразмерны. Да, соразмерность в зале Возрождения попадала в самое сердце, хотелось там быть.

Зато в египетском зале мои ощущения были двойственны. Особенно двойную суть несли в себе печати: это были небольшие лазуриты, сердолики, гематиты, смысл которых мне был не совсем ясен – я не знала, для чего какой камень был предназначен, но догадаться я могла. Я смотрела на каждую печать, и начинала понимать, что цена на все в Египте была иная, чем у нас. Сейчас можно описаться в социальной сети, а тогда скорей всего вряд ли.  Уверена, что «армянское радио» в любые времена было, но все же цена разная. Там и здесь. Тяжелая красота египетских украшений говорила о мощи тех женщин, которые имели честь их носить. Возможно, что украшения как раз и носили женщин, а не наоборот.

Зал, где уютно расположилась средиземноморская культура, был тоже залит солнцем и крепким ощущением укорененности в жизни без надлома, а спокойно и уверенно.  Все эти чаши и вазы приплясывали, а на них пританцовывали женщины и мужчины. Веяло отличной погодой, красивым телом и солью, морем и рыбой. Время,  когда ты на закате смотришь на волну, а она смотрит на тебя.  И порой оттуда, конечно, выплывает хищный зверь, но ты его побеждаешь умелым взмахом копья, и снова мир, волна и добрый труд у моря.

Взмахом копья, да.. Свернув в другой зал (я как правило иду хаотично, чтобы не быть привязанной в линии времени,  к линейности, ведь все равно эти шедевры уже находятся в вечном), я налетела на кресло епископа. Черное и высокое, выразительное своей жесткостью, даже напором и резкостью. Это вам не мягкие линии бедер греческих богинь, шутки в сторону. Я сразу вспомнила Франсуа Вийона. Поэта, шута, гения тех времен, я стала его больше понимать… Что же в эту эпоху может быть смешного? А вот мог он и смеялся. Запали мне эти черные колья места епископа, почему-то они неумолимо связывались в сознании с шестом, вокруг которого нарезают круги полуодетые девушки. Что общего – решайте сами, моя память еще не такие явления объединяет иногда.

А в зале голландской живописи моя пораженная епископом психика снова обрела гармонию. Там по картинам бродили женщины с роскошной грудью, и несли они, кроме религиозных вестей, фрукты и улыбались. Как хорошо! Не хочу быть напуганной, в конце концов, я не для этого сюда пришла. И вот, в одном из залов, увидела картину, где целитель в чаше с ядом преображает яд. Это был один из католических святых, он мог все что угодно. Не только злющие епископы были в те времена. Судя по живописи, народные герои были и добры и мастеровиты, а иногда – просто совершали чудо. Как на этой картине.

А потом я попала в мир прерафаэлитов, где красота женских лиц была столь очевидна, что, вливаясь в эту волну, я думала о том, как могут объединяться фантазия и реальность. Что власть природы и красоты – единственная власть, которая изменяет нас полностью, если мы можем безоглядно поддаться на их очарование. Одна женщина смотрела из рамы, держа в руках гранат, Прозерпина Россетти. Ее темные вьющиеся волосы были цвета земли, горькой земли в Каталонии, а глаза темно-голубые были полны изумления и изумления. Прозерпина несла жизнь и смерть, преображение. Взгляд дамы с картины рассказывал о судьбах женщин, чья жизнь несла отпечаток  тайн мира, и не было этим тайнам числа. Настоящий романтизм, представления о мире как о сказке, которую мы сами создаем, и от нашей фантазии зависит, какая она будет. От нашей смелости и возможностью дышать в один такт, с природой, не обгоняя и не отставая от нее. Лица на картинах  прерафаэлитов поражали красотой эпохи Возрождения и одновременно точным попаданием в любую эпоху. Позже я выяснила, почему мне стал так близок этот стиль. Прерафаэлиты хотели, чтобы искусство изменяло мир, и эта преобразующая мысль всегда во мне жила. Потом что все просто: искусство меняет тебя и твой мир.

Примерно через две недели я пошла в Третьяковскую галерею, которая смотрела ласковым теремком, и в нем, кстати, в этом теремке, конечно, обитали и звери. Медведи сидели на сосне, как всегда пленяя своей грацией лесных созданий.

Мне хотелось увидеть еще и еще красивые женские лица. После прерафаэлитов они повсюду мерещились: когда я ехала в метро выставки, то прямо перед собой увидела  девушку, которая будто только что выскользнула из рамы, она была такая. Я удивилась, такое было точное «попадание в материал».

Однако оказалось, что русская живопись по-своему смотрит на женскую красоту. После выставки я беседовала со своей очаровательной родственницей,  и практически вместе мы сделали вывод: «Холодно! У нас такой климат, все одеты, и внешне, и внутренне». Я отметила, что все-таки дети и подростки в нашей живописи намного изящнее, чем женщины. Их было намного меньше, в основном, лица излучали доброту, усталость, мир, но культа именно красоты не было. Разве что царственные особы блистали прелестью и грацией. Но, правда, картину Васнецова «Три царевны подземного царства» можно смело назвать гимном  грозной женской красоте. И в зале Врубеля я увидела то же в Царевне Лебеди, и на лице гадалки уловила сдержанную страсть и ум.

Но пришел момент, и я быстрым шагом пошла в зал, где была недавно открытая выставка – росписи владимирского собора в Киеве Виктора Васнецова. И на одном, во всю стену полотне, «Радость праведных о Господе»  я увидела три красивых и одухотворенных лица. Это были. Конечно же, ангелы. Они были настолько прекрасны, что я не могла оторваться от них, я стояла в зале как будто в нем не было ни души, только я и Они, и они смотрели прямо мне в душу. На какой-то миг я ощутила, что это те, которые всегда со мной и никогда не покидали меня, ни на минуту. Первый момент мне показалось, что их сияние ослепило меня, как слишком яркое солнце. Но на второй минуте они уже были другими, близкими. Знаете, как будто они Там, и в тоже время Здесь. До слез здесь.

И мне  слегка приоткрылась завеса. В русской культуре прекрасным может быть только то лицо, которое изнутри сияет. Радость плоти странна и непривычна здесь, и исключительно свет души может сделать любое лицо красивым, красота эта тонка и не подвержена тлену.

17 июля, 2013