История меломанов. Памяти поэта Аркадия Валерьевича Застырца.

Аркадий читает свои фееричные пьесы, фото автора эссе /Дом писателя, Екатеринбург/

Ирина Герулайте

Прогулка с поэтом - встреча с  Чародеем. Часть I

 Памяти поэта, переводчика и драматурга -   

 Аркадия Валерьевича Застырца

                          

Снежинки в Рождество летят вверх, словно к небу восходят зимние души земли.

Такую картинку прислал однажды Аркадий в Рождественский праздник. Образ летящего в небо снежного кружева преследовал меня все время, с того дня, как он ушел в Верхний мир. Так же, как и фильм Джармуша «Мертвец». Помните, там Джонни Депп, с пулей в сердце, по воле шамана-индейца стал поэтом Уильямом Блейком.

За четыре часа до вести, что Аркадий ушел Верхний мир, внимание мое привлек черный пес.  Я всегда доверяю появлению собак. Потому что однажды, темной осенней ночью, меня провожал незнакомый огромный белый пес. И сделал он мою дорогу настолько лучше и веселей, что с тех пор я знаю – это говорят со мной другие существа, посылая весть.

В этот же раз это был крупный, доброжелательный водолаз. Он с интересом совал нос в мою сумку. И много снега выпало тогда, великолепный снежище все шел и шел, и конца-края ему было не видно.

Вечером  этого дня пишет мне из Индии моя дорогая подруга, что Поэта больше нет, нет его уже шесть дней.  И все, все потонуло в черной-черной, длинной шерсти, в страшной вести. К земле, к черной земле, что лежала под сугробами, полетел мой снег...

Но ведь еще на той неделе мы с ним собирались увидеться! И я звонила ему, думая, что вот-вот мы вместе послушаем музыку и поговорим о ней.

Вот и ты, друг, в том мире: там, куда стремились твои рождественские снежинки. Наш прекрасный Синий Маг, волшебный человек, творящий со словами чудеса, настоящие чудеса.

На девятый день со дня его смерти, утром, я увидела в новостях кадры истории группы «Beatles».

И тут мое сердце окончательно, до самой глубины горя, словно бы просияло  -  эта тропа с музыкой все-таки бесконечна и прекрасна. Незадолго до ухода, он сказал мне: «Битлы вечны и неповторимы». Как же вовремя были эти битловские кадры, с их веселыми и умными лицами, что я перестала рыдать. 

На 40-й день со дня ухода Поэта их музыка тоже появилась на горизонте, внезапно и просто разрывая душу на части, а потом собирая ее заново.

 Но все же ощущение горя на тот момент ушло, появилось что-то другое. И тогда  я придумала одну вещь. Ведь в те дни на меня просто горой навалились все наши встречи и общение, слушание музыки, работа в редакции  «Городских курантов».

Я сидела в гостях у лучшей подруги, и взахлеб говорила о нем, просто не останавливаясь.

Но были еще странные и страшные знаки,  трудные для расшифровки. Позже они стали понятней, так горько и больно, после всего.

В одно декабрьское утро, а если быть точной, то 10 декабря, я увидела пламя. Огромное, страшное, слепящее глаза. Это был рассвет, отраженный на «Высоцком» - небоскребе, что стоит недалеко от дома Аркадия.

Я сидела в классе училища имени П.И.Чайковского, у моего педагога по фортепиано, Елены Валентиновны. Ее класс  довольно высоко, и из окна открывалась прекрасная утренняя панорама центра города.

Было 9 утра. И вот это пламя запало мне в душу. На огромной стеклянной панели высотки свернул поздний зимний рассвет, но это был необъяснимо жуткий момент.

На уроке студентка, молодая девушка играла прелюдию Сергея Васильевича Рахманинова «Море и чайки». Елена Валентиновна вдохновенно говорила, что эта музыка – она, возможно,  о расставание двух людей. Может быть, навсегда.

 У меня похолодело в груди, от избыточного образа этой картины – яростного горения солнца в стекле, этой музыки, горькой и величественной.  Чтобы меня не раздавило этим,  я как могла, пробовала включить внутри что-то другое. Иногда это надо делать, иначе эмоция тебя полностью заберет, и путь назад будет искать все труднее.

Потом она на время ушла -  я отправилась в другой кабинет, учиться джазу. Это было очень вовремя, там другая атмосфера, другой настрой.

И конечно, без этой новой волны трудно выдержать все пришедшее от увиденного факела. Словно что-то очень важное, бесценное сгорало в тот день.  В 9 утра, за день до прощального стихотворения Аркадия.

И вот, я звоню ему в четверг, 13 декабря, он не ответил. 15 декабря его уже не стало. Быть может, тот страшный и честный факел предупредил, что скоро мы будем прощаться навсегда, как в прелюдии «Море и чайки».

Но мне надо рассказать о нем. Хотя и писать о большом поэте сложно, и это мне тоже понятно.

 Правда, слишком хорош был этот человек! И столько было выслушано вместе, что это придает сил именно жить: слушать нашу любимую музыку, вспоминать его несравненный юмор, жить, с тайной надеждой на встречу, когда-нибудь. Там.

Попробуем беседовать с Аркадием так, словно он здесь. Ведь мы говорили с ним много, о разных вещах. И каждый раз мне открывалось нечто новое. Эта бесконечная новизна, эти открытия, как  далекий и близкий прекрасный  Сапфир своими глубокими синими гранями пусть придаст сил ему в Том Далеком Пути – его все любят и помнят. И будут помнить всегда.

Воссоздать самые яркие моменты общения с Поэтом, его мысли -  они были подобны эпохам, множествам прожитых жизней. Таким и был он для меня, высокого духа Чародей, в Синей Мантии. Как в замечательной игре «Магия».

В парке Энгельса мы шли с ним в августе 2005 года из редакции «Городских курантов» до его дома, что был тогда в кинотеатре «Салют». Этот человек, как поэт и мыслитель, меня очень сильно интересовал, что я честно ему и сказала. Вначале 90-х годы мои друзья-филологи рассказали мне одно стихотворение Аркадия, хит хитов - «Нафталин». О, этот стих я  сразу полюбила! Погуглите, ибо стихотворение великолепное (хотя у него все они прекрасны)  и это - одно из любимых у его читателей.

Итак, погода была чудесная! Я шла с человеком, который написал мое любимое на тот момент стихотворение. Тонкое солнце  начала августа делало все каким-то призрачным и невесомым, как будто я шла с героем невероятной приключенческой книги.

Чародей:

 

Ты, наверное, думаешь, что много читала? Верю, вполне может быт. Но попробуй все же прочесть «Сон в красном тереме», китайский роман XVIII века. Пишешь стихи? Пиши. И совет я вряд ли дам. Но есть один хороший способ - смотри сны, запоминай их».

 

И я вспомнила стихотворение Ганса Сакса  «Мейстерзингеры»)  :

 

«Мой друг, поэты рождены,

Чтоб толковать свои же сны,

 Всё то, чем грезим мы в мечтах,

Раскрыто перед нами в снах:

И толк искуснейших стихов

Лишь в толкованье вещих снов».

 

Книгу  о китайском средневековье «Речные заводи», по совету Чародея, читала я с редким, и  весьма своеобразным, удовольствием.  

Много невероятных приключений пережили монахи, герои этого долгого повествования. Ценнейшим выводом из книги было вот что: один и тот же герой мог там быть и отъявленным негодяем, и спасителем. Словно бы внутри романа это не вступало в противоречие. Его дурные свойства и благородные поступки жили рядом, примерно как у греческих богов.

 

Правда, само чтение было похоже на загадочную игру - я вспомнила, как играла в  китайский  маджонг. Учитывая, что героев в китайском романе бесчисленное множество (вероятно, как и самих китайцев), моей задачей было запомнить их всех, не перепутав. Имена у них не сказать, чтобы сразу ложились на слух.

 Понимая и  строго вспоминая, что на 501 странице, например, возникли те же самые десять героев, о которых автор говорил в самом начале книги, перелезала через эти плетни я с упоением.

 

Мне очень нравилось, с какой  гордостью Аркадий говорил, что прочел длиннющие китайские романы. Виделось в этом какая-то победа разума, может быть, даже над драконом лени и косности.

                                                    

Однажды я спросила его, о чем все-таки фильм Джармуша «Мертвец». Всегда любила его, но мне было завораживающе страшно от последних кадров, от отплытия в индейской лодке этого странного человека, с пулей в сердце. Боюсь прощаний я… Звучал Нил Янг, и я хотела узнать – что думает Чародей про этот фильм.

Чародей:  

Зря испугалась!  Джармуш как раз о том, что смерти нет. Ее и правда нет. Но ужас, инфернальный ужас от этого явления я прочувствовал, не так уж давно (мы говорили в 2012 году). И мне смешны готы, эти ребята в черных одеждах с их играми со смертью. Они сами не знают, с чем заигрывают.

Да… А глаз у Чародея, в период его работы в «Городских курантах» иногда бывал странного оттенка. «Я киноман, и глаз у меня красный!» - приговаривал он в курилке ДК имени Гагарина, что на Сибирском тракте.

Клипы, какие же клипы он показывал мне периодически! Они были фееричны и увлекательны. Один из них помню как сейчас – Laibach, «The Whistleblowers».

 Клип сербов, как потом выяснилось, оказал на меня сильнейшее влияние. И  смотрели мы его сравнительно не так давно.

Речь шла о тоталитаризме, сербы хорошо знают, что это такое. И вот в нем были все признаки тоталитарного воспитания. Но и умения быть сверху, насвистывать то, что тебе нужно, час за часом, звук за звуком разрушая эту жестокую машину. Вплетая в ее механизм помехи, разбивая его, как делал это герой клипа «Лайбах».

Но с другой стороны, они, лайбаховцы, были, понимаете, как бы внутри системы: судя по началу клипа, они как будто восхищались этим армейским духом, этой стройностью, общностью шагающих дружно парнишек-солдат. Но это была только видимость – эту жуткую машину ломали изнутри. Потому что словно бы слились с образом, делая вид, что мы-то на стороне крепких ребят! Брутальных и жестко настроенных системой. Что да, надо, надо идти и убивать. Но вся суть  в свисте, во внутреннем настрое. Который может стать таким же мощным, как ударная волна. И вот эта направленная, мощная волна, разбивает тоталитарную конструкцию вдребезги! Аркадий  в свое время назвал такой художественный прием «неокинизм».

Музыка, которую мы слушали, была очень разной. И особенно интересно, как он говорил о ней. Однажды получилось очень весело – мы сидели возле компьютера. И он рассказывал про один альбом  своей любимой группы  - «Jetro Tall».

Чародей:

На обложке альбома изображена сцена оперного театра, традиционно роскошный занавес, а на сцене лежит балерина. И, похоже, уже не очень живая, с характерным оскалом.

Его рассказ про обложку я слушала, буквально развесив уши и затаив дыхание. А потом он осекся и сказал: «Так мы же можем ее посмотреть – вот она!» - и открыл интернет.

Не могу сказать, что картинка отличалась от  всего, что рассказал о ней поэт, все было как у него. Потом, смеясь, он сказал, что да, это профессиональная привычка писателя передавать все (буквально все), словами.

А вообще, теперь все как в песне. «Все напоминает о тебе». Эти книги, эта музыка, эти знания, это кино, эти арабские мужские духи, которые вдохновляли и я писала о них стихи, его пьесы, его книги на полках. Много добра этот человек  сделал. Не передать.

И умел он его делать так здорово! И сколько же еще неразгаданных тайн в мире - в мире вдруг встречающихся душ людей, искр света в потоке, что так благодатно посылается нам. И отнимается, погружая в колодец печали. До того времени, пока мы не поймем, что всегда вместе.

15 - 28 апреля, 2020